≡AI≡ ESPN Sports
Я стараюсь не обижаться, когда самый ценный игрок Супербоула XXV не обнимает меня холодным декабрьским днем на стадионе «МетЛайф», но это непросто.
Как видите, Оттис «О.Дж.» Андерсон не скупится на объятия: бывшие товарищи по команде, повара на буфетах стадионов, руководители New York Giants , болельщики, слишком молодые, чтобы видеть его игру, и болельщики, достаточно взрослые, чтобы никогда не забыть его игру — если есть разумное основание, 69-летний Андерсон обнимет вас своими по-прежнему крепкими, как дуб, руками.
Но не я, по крайней мере, пока. Я на стадионе MetLife на игре против « Миннесота Вайкингс» , приехал пообщаться с Андерсоном. Вскоре после того, как он пожал мне руку по прибытии, мы уже сидели за высоким столом в «Клубе наследия Джайентс» с другим бывшим игроком «Джайентс», Родни Хэмптоном.
Хэмптон был новичком в 1990 году, в 12-м сезоне Андерсона в лиге, и он объясняет, что главный тренер Билл Парселлс попросил опытного раннинбека сообщить ему, когда Хэмптон будет «готов». Восприняв это указание так же серьезно, как и все остальное в своей долгой карьере, Андерсон наставлял игрока, которому суждено было заменить его в стартовом составе, на протяжении очень продуктивного сезона. «Для большинства людей это был сезон, когда он помог нам выиграть Супербоул, — говорит Хэмптон. — Но для меня это был сезон, когда он научил меня быть профессионалом. Он был всем для всех нас в [группе раннинбеков]: отцом, дядей, старшим братом, наставником — называйте его как хотите».
Хэмптон и Андерсон иногда выступают в роли послов «Джайентс», им платят за то, чтобы они появлялись на играх и общались с болельниками, особенно с теми, кто предпочитает смотреть матчи из VIP-лож. Оба мужчины — прирожденные мастера общения, они быстро делают селфи, вспоминают игры или делятся своими наблюдениями о текущем составе команды. Они обнимаются, прежде чем отправиться на обход, а я иду следом за Андерсоном, когда он встречает еще одного давнего знакомого.
«Мой друг», — говорит Роджер Гуделл, и они с Андерсоном обмениваются рукопожатиями в Клубе комиссара, еще одном из многочисленных эксклюзивных мест на стадионе MetLife. После короткой беседы Андерсон переходит к приветствию других посетителей, но я остаюсь, чтобы объяснить комиссару, зачем я здесь. Это довольно длинная история — и, скрестим пальцы, вы ее закончите! — но если вкратце, то я убедил ESPN разрешить мне написать «историю о троянском коне»: теоретически, говорю я Гуделлу, я использую свои связи в мире спорта, чтобы доказать, что Андерсон, герой моей юности, заслуживает того, чтобы его избрали кандидатом в Зал славы профессионального футбола в Кантоне, штат Огайо.
«Это осчастливило бы многих людей», — говорит комиссар.
Но, как я продолжаю, за этим знакомым спортивным журналистским приемом скрывается желание ответить на более глубокий вопрос: почему, собственно, меня, 64-летнего, якобы вполне адекватного человека, это так волнует?
«Возможно, вы хотите получить вознаграждение за свою преданность», — предполагает Гуделл.
В ответ я говорю, что, по-моему, дело может быть гораздо сложнее, и Гуделл кивает, глядя на меня с выражением беспокойства, после чего пожимает мне руку и уходит.
Итак, да, это история о том, насколько Оттис Джером Андерсон достоин места в Кантоне, — не говоря уже о психологических основах спортивного фанатства.
Я также расскажу о фильме «Волшебник страны Оз».
Наверное, нам следует поскорее разобраться с этим: аргументы в пользу включения Оттиса Андерсона в Зал славы до смешного просты.
Начнём со статистики. Когда Андерсон завершил карьеру после сезона 1992 года, он входил в число лучших игроков НФЛ всех времён по количеству набранных ярдов на выносе (восьмое место), тачдаунов на выносе (седьмое место) и ярдов, набранных с линии розыгрыша (девятое место). Удивительно, но он по-прежнему находится за пределами Зала славы НФЛ, несмотря на то, что занимает место среди игроков, которые уверенно находятся внутри, а зачастую и опережают их.
И это еще до того, как мы перейдем к контексту, где послужной список Андерсона становится еще более впечатляющим. Он был не просто результативным, он часто доминировал. Его дебютный сезон 1979 года остается одним из величайших дебютов в истории НФЛ: 1605 ярдов на выносе, звание лучшего атакующего новичка года, включение в первую команду All-Pro. За первые пять сезонов, включая сокращенный из-за забастовки сезон 1982 года, он набрал 6190 ярдов на выносе, что поставило его в один ряд с самыми опасными раннинбеками в игре в то время, когда в лиге их было предостаточно. Вспомните: Эрла Кэмпбелла, Эрика Дикерсона, Уолтера Пэйтона.
Затем возникают вопросы долголетия и второго этапа карьеры. Андерсон, перешедший в «Джайентс» в 1986 году, когда, казалось, его игровая карьера подходила к концу, не столько продлил её, сколько переосмыслил. Он был назван «Возвращающимся игроком года» в сезоне 1989 года — самым возрастным раннинбеком (32 года), достигшим этого рубежа (четыре года спустя, в 33 года, его выиграл член Зала славы Маркус Аллен), пробежав более 1000 ярдов. И он сделал это не только с другим номером на форме (24), но и с совершенно другим стилем.
В начале своей карьеры Андерсон был прототипом современного крайнего защитника: быстрый, взрывной, стремительный, способный обходить защиту и убегать от неё. Представьте себе: Гейл Сэйерс, но с внушительными габаритами. Но в Нью-Йорке он стал совершенно другим: мощным, прорывающимся между защитниками игроком. Представьте себе: Джон Риггинс, но со скоростью. Большинство игроков, теряющих скорость, теряют свою остроту. Андерсон изменил свою игру и свою роль, и тем самым продлил не только свою карьеру, но и свою значимость. Он не сдал позиции; он адаптировался.
«Я по-прежнему пробегал 40 ярдов за 4,5 секунды», — вспоминает он, сравнивая это со своим результатом в спринте в дебютном сезоне — 4,4 секунды. «Но Билл [Парселлс] хотел, чтобы я бежал по внутренней стороне, поэтому я бежал по внутренней стороне».
А затем, спустя год после своего «возвращения» в сезоне — в возрасте 34 лет, когда большинство раннинбеков либо давно завершили карьеру, либо цепляются за место в составе — Андерсон продемонстрировал непреклонную игру в финальном матче: 102 ярда, тачдаун и звание MVP в победе над « Баффало Биллс» в Супербоуле XXV, которая во многом зависела от его способности прорываться сквозь защиту «Джайентс». (У «Джайентс» тогда играл запасной квотербек.) «У этого человека было две совершенно разные карьеры», — говорит бывший защитник «Джайентс» Джордж Мартин, который был соперником по дивизиону и товарищем по команде Андерсона. «В одной он был практически неудержим — я пытался дважды в год — а в другой он стал MVP Супербоула».
Уже одно это выступление должно, по меньшей мере, усложнить дискуссию. Исторически сложилось так, что избиратели Зала славы всегда были восприимчивы к моментам, происходящим в плей-офф, и мало что может сравниться с впечатляющим выступлением в качестве MVP Супербоула. Когда Андерсону предоставлялась возможность, он не просто участвовал в важных играх, он переломил ход событий, как игрок, которому тренеры доверяли в самые решающие моменты матча.
И все же, несмотря на все это — результативность, долголетие, блестящие выступления в плей-офф (он также забил в Супербоуле XXI) — Андерсон остается за пределами Зала славы, и этот статус становится все труднее объяснить, чем дольше на него смотришь. Именно поэтому я связался с несколькими нынешними и бывшими членами Зала славы профессионального футбола, большинство из которых попросили говорить на условиях анонимности. Это понятно, учитывая страсти, которые могут разжигать Залы славы, особенно в отношении исключений. «Болельщики не хвалят вас за то, что Пейтон Мэннинг попал в Зал славы, — говорит Питер Кинг, многолетний член отборочной комиссии Кантона, ныне на пенсии. — Они кричат на вас, потому что Роман Габриэль этого не делает».
Чтобы было ясно, голосование в Зал славы профессионального футбола сейчас, всегда было и, вероятно, всегда будет довольно субъективным и запутанным процессом. Действительно, о голосовании в Зал славы можно написать очень интересную историю практически в любом виде спорта и практически в любой стране.
Но это не одна из таких историй. Давайте просто согласимся, что члены отборочной комиссии Кантона ограничены правилами и процедурами, которые могут помешать достойным кандидатам набрать достаточно голосов. Это верно как для игроков современной эпохи в начальный период их права на участие (19 лет, начиная через пять лет после завершения карьеры), так и для ветеранов (25 лет и более после последнего сезона). По этой причине я не стал спрашивать ни одного из нынешних или бывших избирателей, голосовали ли они за Андерсона в какой-либо момент за эти годы. Но я спросил, есть ли у них какие-либо теории относительно его исключения, которые варьировались от конкретных — «Я не уверен, что он когда-либо был лучшим на своей позиции в какой-либо конкретный год» — до нематериальных: «У него никогда не было знакового забега или забитого мяча».
Последний тезис подтверждает мнение профессора психологии Корнельского университета Тома Гиловича, ведущего эксперта по вопросам суждений и принятия решений (с которым я в соавторстве написал книгу о поведенческой экономике и принятии решений). На восприятие кандидатов избирателями, вероятно, влияют различные психологические факторы, включая «предвзятость доступности», нашу склонность полагаться на информацию (воспоминания, факты и т. д.), которая наиболее легкодоступна. Отсутствие конкретных и определяющих моментов на поле (вспомните: тачдаун Одела Бекхэма -младшего одной рукой) вероятно, ослабило оценку Андерсона со стороны членов Зала славы.
От этого становится жалко тех, кто голосует за членов Зала славы.
Некоторые из них, в общем-то, так и есть. «Это самая ужасная работа, которая у меня когда-либо была», — шутит многолетний спортивный журналист Джейсон Коул. «Идеальной системы не существует. Если позволить нынешним членам Зала славы решать, никто другой туда не попадёт. Если позволить решать болельщикам, туда попадёт слишком много людей. А если позволить решать спортивным журналистам, все будут недовольны».
Подробная хронология моих многолетних "отношений" с Оттисом Андерсоном:
1979 год: Андерсон признан лучшим атакующим новичком года, получает приглашение на Пробоул и в первую команду All-Pro, а также устанавливает рекорд по количеству ярдов, набранных за сезон в составе «Сент-Луис Кардиналс», команды из моего родного города. Бросив колледж, 18-летний я работаю за границей и читаю обзоры матчей НФЛ четырехдневной давности в «Интернешнл Херальд Трибьюн», убежденный, что величие ждет игрока под номером 32 и «Большую Красную». Я наполовину прав.
1982 год: Вернувшись домой и в колледж, я однажды вечером оказываюсь на импровизированной баскетбольной игре в местном еврейском общинном центре с несколькими игроками «Кардиналс», которые остались в городе на межсезонье. Я в команде Андерсона, мне поручено защищаться против корнербека Карла Аллена, которого я сдерживаю, позволив ему забить всего один мяч, что стало величайшим спортивным достижением в моей жизни. В конце игры, в которой мы выигрываем до 11 очков, Андерсон сбивает меня с ног, когда мы оба боремся за подбор в защите. Он этого не замечает.
2009 год: Спустя много десятилетий я веду еженедельную радиопередачу на ESPN и SiriusXM, и тут выясняется, что наш «таинственный гость» — не кто иной, как Андерсон, который сейчас живет в Нью-Джерси и работает в страховой компании. «Кардиналы», переехавшие в Аризону вскоре после того, как я тоже покинул Сент-Луис, вот-вот сыграют свой первый Супербоул. Тем не менее, меня больше всего интересует, помнит ли Андерсон нашу победу в баскетболе 1982 года. Он не помнит.
2024 год: На благотворительном турнире по гольфу в Нью-Джерси, где я играл в паре с Андерсоном, я получил от него немало похвалы за короткие удары. В перерывах между лунками я упомянул о том, как почти полностью нейтрализовал Карла Аллена в том давнем баскетбольном сезоне. Андерсон посмотрел на меня с какой-то жалостью, а затем кивнул головой. «Да, — сказал он, — Карл был не очень хорошим баскетболистом».
10 декабря 2025 года: Прежде чем отправиться с Андерсоном на игру «Викинги» — «Джайентс» в конце месяца, я встречаюсь с ним в его загородном клубе на севере Нью-Джерси. Встреча организована его дочерью Алекс, которая при необходимости выступает в роли его менеджера. В течение двухчасовой беседы, прерванной знакомством с менеджером клуба (и объятиями с ним), Андерсон демонстрирует удивительную способность запоминать конкретные игровые моменты, результаты забегов на 40 ярдов и разговоры с тренерами, которые происходили четыре десятилетия назад. Он вежливо притворяется заинтересованным моим желанием исследовать истоки психологии болельщиков и выражает, по-видимому, искреннюю благодарность за мои усилия по продвижению его кандидатуры в Зал славы. А затем я рассказываю ему историю.
Эта история, правдивая, связана с основателем еженедельной газеты St. Louis Business Journal, где я начал свою карьеру. Его зовут Марк Виттерт, и он своего рода медийная знаменитость в Сент-Луисе, успешный издательский предприниматель, который также много лет был одним из ведущих местной телепередачи "Donnybrook". Виттерт, чей сын Леланд вырос и стал консервативным телеведущим, был хитрым спортсменом-любителем, который в своё время заключал пари с местными профессиональными спортсменами, что сможет победить их в каком-нибудь виде спорта с ракеткой. Когда он выигрывал, что случалось на удивление часто, он обычно предлагал не обналичивать их чек, если они напишут в строке примечания "За уроки тенниса". Когда они соглашались, что случалось на удивление часто, он вставлял чек в рамку и вешал его на стену в своём доме.
Да, Виттерта вполне можно охарактеризовать как чудаковатого человека, из тех, кто мог бы заинтересоваться недавно бросившей юридический факультет девушкой, с которой познакомился на званом ужине, а позже сказать редактору одной из своих деловых газет, что ей следует взять его на работу. (Ещё раз спасибо, босс!) Он также был фанатом спорта Сент-Луиса и серьёзно мечтал попасть в Зал славы. В его случае объектом его одержимости был легендарный игрок «Кардиналс» Джеки Смит, который вместе с Джоном Макки и Майком Диткой помог определить роль тайт-энда. Но если эти двое были включены в Зал славы в Кантоне к 1992 году, то Смита держали на расстоянии, по крайней мере, отчасти потому, что в последней игре своей карьеры, за «Даллас», он упустил лёгкий пас на тачдаун в Супербоуле XIII, который « Даллас Ковбойз» в итоге проиграли « Питтсбург Стилерс» .
Тем не менее, Смит завершил карьеру после сезона 1978 года, набрав больше ярдов на приеме, чем любой другой тайт-энд в истории НФЛ, и до сих пор может похвастаться самым высоким средним показателем ярдов за прием среди всех тайт-эндов в Зале славы НФЛ.
Смит, возможно, стал жертвой побочного эффекта эффекта доступности информации, который эксперты называют «эффектом недавности» — вполне человеческой склонности выносить суждения, основываясь на более свежих воспоминаниях или фактах. «Даже если люди осознают эти тенденции, мы не очень хорошо умеем их исправлять — даже если нам кажется, что умеем», — говорит Гилович, давний болельщик «Грин Бэй Пэкерс», который считает, что Макартур Лейн заслуживает места в Кантоне.
В любом случае, Смит в итоге был включен в Зал славы в 1994 году — спустя десять лет после того, как получил на это право, — во многом благодаря кампании моего бывшего начальника. На самом деле, как я рассказываю Андерсону холодным декабрьским днем 2025 года, Смит был настолько благодарен, что выбрал Виттерта для представления его на церемонии включения в Зал славы. Это, говорю я полушутя, стало бы отличным завершением моей — то есть его — истории: «Уверен, у вас есть и другие люди, к которым вы можете обратиться, — говорю я, — но я с удовольствием вас познакомлю».
Андерсон несколько секунд смотрит на меня с неловким видом, затем берет телефон, включает громкую связь и набирает номер. Почти сразу же отвечает мужчина с восторженным: «Привет, О.Дж.!»
«Стив, — говорит Андерсон, — я сижу здесь с журналистом ESPN. Можешь немного рассказать ему о поезде О.Дж. Симпсона, который собирался в Зал славы?»
«С этого момента ты останешься в истории…»
Ты будешь его...
Ты будешь его...
Ты войдешь в историю...
И мы прославим имя Твое!
Ты потерпишь неудачу...
Провалится...
Провалится...
В Зале славы."
— Отцы города Манчкинленда обратились к Дороти после того, как она убила Злую Ведьму Востока в «Волшебнике страны Оз» (1939)
Я могу говорить только за себя, но в какой-то момент, в процессе подготовки материала в поддержку включения спортсмена в Зал славы профессионального футбола, неизбежно начинаешь углубляться в историю Залов славы в целом.
Мы воспринимаем их существование как нечто само собой разумеющееся, подобно аэропортам или государственным школам, но сама концепция — и термин — относительно нова. Современный Зал славы, как мы его понимаем, восходит к королю Баварии Людвигу I, который в середине XIX века заказал строительство двух таких залов: мемориала Вальхалла недалеко от Регенсбурга и Румешалле в Мюнхене. Оба были посвящены выдающимся деятелям немецкой и/или баварской истории, что обычно рассматривалось как отсылка к римскому пантеону, за исключением того, что вместо богов в этих собраниях достойных людей были представлены государственные деятели, художники, ученые и тому подобные. Вальхалла в переводе с скандинавского означает «зал павших», а Румешалле — «зал славы» по-немецки, но английская фраза и общая концепция получили распространение лишь в начале XX века, в самом неожиданном месте: на территории современного Бронксского общественного колледжа в Нью-Йорке.
Здесь вы все еще можете посетить Зал славы великих американцев — формально он закрыт на реконструкцию, но мне удалось договориться об экскурсии — который был открыт в 1901 году и стал первым учреждением, взявшим идею Людвига и воплотившим ее в нечто по-настоящему американское: демократичное, вдохновляющее и, что немаловажно, осознающее, кто имеет значение и почему. Он был задуман Генри Митчеллом МакКракеном, тогдашним ректором Нью-Йоркского университета. (Когда частный университет продал свой кампус в 1973 году, Зал славы стал частью сделки.)
В представлении МакКракена Зал славы великих американцев должен был стать своего рода национальным списком — колоннадой под открытым небом, украшенной бронзовыми бюстами писателей, государственных деятелей, изобретателей и других достойных людей, отобранных не королем, а сменяющейся комиссией избирателей, в состав которой входили ученые, общественные деятели и, в знак уважения к лучшим качествам республики, процесс, который должен был отражать скорее заслуги, чем право рождения.
Со временем категории расширялись — в том числе и за счёт включения женщин — но базовая структура оставалась неизменной: выдвижение кандидатуры, обсуждение, отбор, утверждение. Это создало шаблон, который был одновременно процедурным и символическим, и оказался удивительно мобильным. Логика всегда оставалась той же. Выявить выдающиеся достижения. Обсудить их. Увековечить их. Повторить.
Что возвращает нас в Страну Манчкинов.
Упомянутый в начале фильма Зал славы, о котором говорят невысокие троицы великих деятелей, был очевиден американской публике в августе 1939 года, когда состоялась премьера «Волшебника страны Оз». Ведь до июня того же года, когда в Куперстауне, штат Нью-Йорк, открылся Национальный зал славы и музей бейсбола, Зал славы великих американцев был единственным подобным учреждением в США.
Сегодня же, с другой стороны, по всему миру существует множество Залов славы, как физических, так и виртуальных, включая залы, посвященные австралийским ковбоям, бурлеску, сладостям, поварам, преступникам, финской музыке, страхованию, горнодобывающей промышленности, лоскутному шитью, роботам, учителям, игрушкам и, конечно же, сотням (если не тысячам) спортивных залов на шести континентах.
Большинство из них были созданы менее чем за столетие по всему миру (и во Всемирной паутине), что порождает множество вопросов, но особенно два: какую цель преследуют Залы славы для человеческой психики и что за взрослый человек так сильно заботится о том, кто в них состоит?
По некоторым параметрам Стив Эйнспаньер во многом похож на меня: спортивным болельщиком средних лет из пригорода Сент-Луиса, который до сих пор обижен на «Кардиналс» за то, что они покинули город почти 40 лет назад. 60-летний Эйнспаньер также является большим поклонником Оттиса Андерсона. Но в то время как я все три десятилетия с момента первого попадания Андерсона в Зал славы в Кантоне лишь надеялся, что он получит заслуженное признание, Эйнспаньер, женатый отец двоих детей с постоянной работой, упорно трудится, чтобы добиться успеха.
Я имею в виду конкретно «Поезд О.Дж. Симпсона в Зал славы», довольно разноплановую группу жителей Сент-Луиса, основанную Эйнспаньером, которая поставила перед собой задачу, а также часть своей работы, убедить старших членов комитета проголосовать за своего человека и поставить его на подобающее ему место. «Поезд» — так названный потому, что Андерсон напоминал молодому Эйнспаньеру локомотив — имеет свой собственный логотип и сувенирную продукцию, разработанную взрослым сыном Эйнспаньера. Эйнспаньер щедро раздает эти кепки, футболки и подставки для напитков, особенно когда находится рядом с Андерсоном или его поклонниками.
Это случается чаще, чем вы могли бы подумать, отчасти потому, что Эйнспаньер, менеджер по продажам в индустрии искусственного газона, является коллекционером спортивных сувениров, а также потому, что он готов путешествовать, чтобы провести время с Андерсоном. Например, не так давно он прилетел в Нью-Джерси, чтобы принять участие в ежегодном благотворительном турнире по гольфу, организованном Андерсоном. «Я стоял там и говорил 20 минут о достижениях О.Дж. Симпсона, — вспоминает Эйнспаньер. — Все стучали по столам».
Профессиональные достижения Андерсона также подробно описаны в формате PDF, который Эйнспаньер с удовольствием вышлет по электронной почте любому желающему. В своей самоотверженной работе он является частью давней традиции «кампаний», в которых болельщики, журналисты, спортивные инсайдеры, родственники и другие пытаются убедить представителей Зала славы принять любимого спортсмена. Одна из наиболее известных была увековечена в книге «Ричи Эшберн… Почему не Зал славы?», в которой подробно описывается успешная кампания, благодаря которой недооцененная звезда «Филадельфии» попала в Куперстаун в 1995 году, более чем через три десятилетия после завершения своей игровой карьеры.
«Всегда есть какая-нибудь кампания», — говорит Кинг со вздохом. Сегодня, помимо борьбы за Оттиса Андерсона, идет примечательная кампания в поддержку Кена Андерсона (не родственника), бывшего квотербека « Цинциннати Бенгалс» , чьи очень успешные годы совпали с доминированием «Стилерс» в 1970-х годах.
В любом случае, PDF-документ Эйнспаньера о моем любимце из НФЛ, Андерсоне, представляет собой содержательный документ, который также содержит факсимиле десятков подписанных обращений в поддержку кандидатуры Оттиса Андерсона, адресованных отборочной комиссии Зала славы профессионального футбола. Эти письма поступили от многих выдающихся бывших игроков «Кардиналс» и «Джайентс» (Рой Грин, Лоуренс Тейлор и др.), не говоря уже об одном бывшем чемпионе мира по боксу в тяжелом весе (Ларри Холмс), двух бывших игроках НБА (Чарльз Окли, Джейсон Уильямс), трех бывших главных тренерах НФЛ (Том Кофлин, Парселлс и известный аутсайдер из Кантона Билл Беличик) и одном президенте команды НФЛ.
Это послание от президента «Аризона Кардиналс» Майкла Бидвилла несколько иронично, учитывая, что, в отличие от Нью-Йорка, в Аризоне Андерсона не включили в собственный Зал славы. И это несмотря на то, что Андерсон остается лучшим игроком «Кардиналс» по количеству набранных ярдов на выносе. «Вам придется спросить у них, почему», — говорит Андерсон, пожимая плечами, в нескольких шагах от стеклянной экспозиции, посвященной Оттису Андерсону, на стадионе «МеттЛайф». (Представители «Кардиналс» не ответили на запросы о комментариях.)
Эйнспанье говорит: «Лишь немногие игроки выступают за две команды. Я очень настойчиво уговариваю Николь Бидвилл — сестру Майкла — чтобы О.Дж. попал в «Кардиналс». Мы думаем, это может помочь нашему парню добиться успеха».
Наш парень.
Дэниел Вэнн, спортивный психолог из Университета Мюррей Стейт, который более тридцати лет изучает фанатское движение, говорит, что долгое время исследователи недооценивали психологическую важность спорта для болельщиков. «В 1990-х и начале 2000-х годов, — говорит он, — мы говорили, что люди мотивированы быть болельщиками из-за эстетики, красоты и изящества, а также потому, что это служит способом отвлечься и тому подобное. Все это было хорошо. Теперь мы знаем — и действительно поняли это за последнее десятилетие — что мы недооценивали ценность спортивного фанатства в жизни людей».
По его словам, исследователи обнаружили, что увлечение фанатством помогает одновременно удовлетворять несколько основных человеческих потребностей: чувство принадлежности, структурированность, уникальность, статус и связь.
«Сырные головы». «Нация Рейдеров». «Каниаки». «Страна Брейвс». «12-й игрок». «Арсенал». «Собачья стая». «Армия сорок».
По словам профессора психологии Нью-Йоркского университета Джея Ван Бавела, первопричина древняя. Люди эволюционировали в небольших группах, основанных на сотрудничестве, где чувство принадлежности имело значение. «Люди, которых выгоняли из группы, умирали», — говорит Ван Бавел, изучающий групповое поведение и социальные связи. «Мы — гипер-кооперативники. Мы хотим вписаться».
Отчасти поэтому увлечение спортом может казаться странно первобытным, несмотря на то, что по своей сути оно связано с декоративным бельем и завистью к зарплате.
Но более глубокая загадка заключается не в том, почему люди становятся болельщиками. Она в том, почему мы психологически привязываемся к определенным командам и игрокам. Или когда это происходит.
«Существует такое явление, как «всплеск воспоминаний», — говорит Лоуренс Стейнберг, почетный профессор психологии и нейробиологии Университета Темпл. — Люди лучше помнят события из подросткового возраста, чем из любого другого периода развития».
Музыка работает именно так. То же самое относится к книгам, еде, моде и первой любви.
«И спортивные комментаторы тоже», — говорит комментатор Джо Бак (член Зала славы спортивного вещания, класс 2022 года), когда я рассказываю о взглядах Штейнберга. Бак, который на восемь лет моложе меня, тоже вырос в Сент-Луисе, и он тоже считает, что Андерсону место в Кантоне. «Позвольте мне задать вам вопрос», — говорит он в какой-то момент нашего разговора.
«Кто, по-вашему, лучший комментатор всех времен?»
«Если речь заходит о хоккее, то Дэн Келли», — говорю я, имея в виду легендарного радиокомментатора «Блюз» , с которым я вырос. «А если о бейсболе, то твой отец [Джек Бак]».
«Верно», — смеясь, отвечает Бак. — «А сколько вам было лет, когда они были в расцвете сил?»
Согласен.
По словам нейробиолога из Стэнфордского университета Роберта Сапольски, автора бестселлера «Веди себя: Биология человека в лучшие и худшие моменты», мозг подростка, по сути, управляет мощной системой вознаграждения при неполном контроле со стороны взрослых.
«Существует несоответствие между созреванием дофаминовой системы вознаграждения/ожидания, которое происходит в раннем подростковом возрасте, и самоконтролем в лобной коре головного мозга, которое завершается примерно к 25 годам», — написал он мне по электронной почте. «Поэтому подростки совершают глупые, импульсивные поступки, например, прыгают с тарзанки, женятся на почти незнакомом человеке или изобретают какой-нибудь вид искусства».
Или же возникновение эмоциональной привязанности к бегущим защитникам.
Вероятно, это объясняет, почему избиратели, с которыми я разговаривал, говорили, что так много споров о Зале славы ведут стареющие болельщики, защищающие игроков еще с подросткового возраста. Они защищают не просто спортсменов. Они защищают эмоционально значимые периоды своей собственной жизни, если не саму свою личность.
Одна из повторяющихся тем в исследованиях фанатского движения заключается в том, что фанаты воспринимают победы и поражения как личные события. Исследования выявили колебания настроения, уверенности в себе и даже уровня тестостерона в зависимости от того, побеждает или проигрывает их команда. Другая группа работ показала, что у фанатов, глубоко связанных со своей командой, снижается саморегуляция, когда их команды проигрывают.
Цивилизация держится на гораздо более тонких нитях, чем нам порой кажется.
Похоже, что увлечение спортом также активирует удивительно древние нейронные связи. Сапольски говорит, что если поместить испытуемых в томограф и показать им лица, ассоциирующиеся с командами-соперниками, то миндалевидное тело — область мозга, активно отвечающая за эмоциональную значимость и обнаружение угроз — отреагирует соответствующим образом.
«Покажите людям фотографии лиц, — писал он, — и у большинства людей миндалевидное тело активируется за десятую долю секунды, когда они смотрят на лицо «Другого». Теперь сделайте то же самое, но на каждом лице должна быть бейсболка либо команды, либо ненавистного соперника, и миндалевидное тело начнет отслеживать бейсболку».
Иными словами, иррациональность фанатского движения не поверхностна. Она имеет биологическую природу.
Как объясняет Сапольски, эмоционально заряженные переживания кодируются в мозге по-разному. В моменты повышенного возбуждения гиппокамп — структура мозга, связанная с обычной декларативной памятью, — фактически оказывается в состоянии захвата.
«Это очень наглядно, потому что в эти моменты возбуждения, — писал он, — ваш гиппокамп переходит под контроль миндалевидного тела, которое отвечает за срабатывание сигнализации».
Одним из следствий этого является необычайная устойчивость спортивных воспоминаний. Люди остаются верны командам даже тогда, когда географическое положение, логика и эмоциональный инстинкт самосохранения говорят об обратном. Болельщики продолжают эмоционально привязываться к франшизам, которые неоднократно предавали их способами, способными разрушить обычные человеческие отношения.
Я уже говорил, что до сих пор болею за команду «Аризона Кардиналс»?
Неважно. Природа подросткового опыта и памяти, несомненно, объясняет, почему Оттис Андерсон существует в моей голове отчасти как печально недооцененный игрок в американский футбол, а отчасти как символическая фигура, связанная с очень конкретным этапом жизни.
Он приехал в Сент-Луис в 1979 году, когда мне было 17, эмоционально впечатлительный и, по-видимому, очень восприимчивый к 100-килограммовому раннинбеку, который мог обходить лайнбекеров или сбивать с ног защитников. Его дебютный сезон почти идеально совпал с периодом развития, который описывают психологи, — периодом, когда спорт перестает быть просто развлечением и начинает превращаться в автобиографию.
Команды и спортсмены, к которым мы привязываемся в этом возрасте, становятся хранилищем гораздо большего, чем просто статистика. Они поглощают родителей, окрестности, старые тревоги, старые стремления и старые версии нас самих. Увлечения превращаются в эмоциональные хранилища.
Это возвращает нас к Залам славы, которые не просто сохраняют достижения. Они стабилизируют память, превращая мимолетные эмоциональные переживания в нечто вечное: бронзовые бюсты, мемориальные доски, ритуалы, церемонии, официальное признание. Зал славы великих американцев был специально создан для отражения «высших идеалов американской культуры». Спортивные залы унаследовали ту же функцию. Они отбирают. Оценивают. Канонизируют.
Майкл Серацио, профессор коммуникаций в Бостонском колледже, изучающий спортивную культуру, говорит, что Залы славы одновременно сохраняют историю и мифологизируют ее. По его словам, это «места правды и истории», но также и места, где лиги «рассказывают лестные истории о себе».
Вот почему Залы славы порой кажутся коллективной попыткой постоянно напоминать о людях и воспоминаниях, имеющих для нас эмоциональное значение, — не говоря уже об индивидуальных попытках сохранить чувство собственного «я» на плаву.
Какова бы ни была причина, Оттис Андерсон должен быть в Кантоне.
Давно пора.
